вчера мы похоронили главного героя data_bearers: renegade.

он тяжело умирал, плакал, обильно потел,

его последними словами были:

«картину перевесьте в кабинет

и окна застеклите; мне стравливать

комфорт и дискомфорт

не страшно. тебе страшно,

не так ли? тем не страшно,

кто видит одинаковые сны

по ночам».

идет война:

флаги, звуки очередей,

иссеченное беспилотниками небо

разорвался снарядом собственной неуживчивости — доели бомжи

бомжи-феминисты,

любовью к человеку столь чистой

напоены, что соскребли все

моими последними словами

перед раскатом взрыва были:

«я девочка, а остальные девочки идут нахуй»

так бомжи перестали быть феминистами

упругий от стыда

танцую на столе

друзья смеются

подруга навеселе

шучу, она вообще в говно

мы смотрим полнометражное кино

о том, как ангелы отпиздили людей

и съели их сердца

рифмую до конца

чтоб походило на безобразные потуги отца

это мои стихи, делаю, че хочу

ироды ебáные

я сам буду их читать, вы вообще не нужны нихуя

вот такая вот атмосфера, улавливаешь?

голуби склевали мои мысли:

я ем рис,

я ем котлету,

я смотрю на часы,

если где-то голуби склевали человеческие мысли,

значит, они похожи на хлебный мякиш

я ненавижу быть честным с самим собой,

я причесываюсь два раза,

я забыл, где оставил ботинки,

я смотрю на часы:

если где-то голуби склевали хлебный мякиш,

значит, его кто-то туда накрошил

твоя сука так низко летает,

что на ней гадают гаруспики,

обтекая от страха

движеньям наших братьев светят кружка и бадья:

кружка светится,

бадья обтекает от страха

бремя мира имеет особую амплитуду:

похоже на щекотку в суставах,

сгибать больно, а выгибать — некрасиво;

дрожь как от холода, воздух на вкус как сода,

взгляд как преступление, мысли как

речь иммигранта в чужой стране —

вызывающая брезгливость, рыбья речь;

а кофе давно не прибавляет бодрости;

спазмы в горле схожи с нуждой поправить

галстук, но откуда мне это знать?

ухмылка взрезает лицо, когда я воображаю иную жизнь,

но все мои вариации давно сгинули в помоле выбора,

а в этом мире остался почему-то,

не вопреки, но бесцельно,

уставший, нелепый, трусливый,

самому себе омерзительный,

такой, что неловко в диалоге с зеркалом в пустой комнате,

запрокинув голову, с хрипом выдыхать

в облупленный потолок протяжное пьяное:

— йяаааааааааааааааа

на языке трусости это стихотворение звучало бы так:

«на холмах трусости лежит ночная мгла»

на языке насилия вот так:

«маленький ребенок коснулся меня коленом в маршрутке, и я захотел его убить»

на языке птиц вот так:

«фьють, фти, фти, феее»

на языке моего самолюбия выступил спелый типун, так и хочется его поскоблить

на фестивале моего самолюбия в толпе застрелился крот

на фестивале птиц мы прошли бесплатные курсы полетов и улетели

вчера деревня хоронила козлиную шкуру

бабки мяли платки, отцы поднимали рюмки

старый дед пустился с освежеванным козлом в пляс

и слег к ночи с гипертоническим кризом

пока скорая ковыляла из города,

мы, пацаны, забрались в ветхий сарай

и при свете лучины гадали, какая из себя тьма

тьма — это у тебя в закладках вк

тьма — это опоздать на работу в офис на пятнадцать минут

тьма — это летающая сука

тьма — это вокруг лучины

тьма — это война, разная

тьма — в липком взгляде незнакомца поздней ночью

тьма — в бесполезной вивисекции себя

стакан на две половины раскололся,

(before the flood)

как оказалось, ничего особенного в нем не было

(where is your god now)

потоп не состоялся, но предчувствие конца света

никуда не делось

(everlasting)

я бежал от зла вешних вод,

но привел его в собственный дом

(came back haunted)

в целях безопасности

я не переступлю порог

(we are outnumbered)