B:\linear\sys>cd H:\linear\degeneration\lib

H:\linear\degeneration\lib>inj part3.dll

Injected file: H:\linear\degeneration\lib\part3.dll

Successfully injected 1 files; Failed injecting 0 files.

H:\linear\degeneration\dgen.exe -unf part3

флейты отчих ламентаций,

       неотвязные, как пальцы,

              окормляются у рта,

застилают черной ризой

       наготу, и пузырится

              отъявление извне:

жизнь прожить по доброй воле –

       как эрекция от боли

              на минуту и во сне.

годами накопляемый за сердцем

под стрекот усыпительный ресниц,

гомункул из ногтей и заусенцев

меня в моём же теле потеснил.

приходится ютиться в нишу божью,

чей образ опрозрачнел и померк:

расхлябанно сходить с ума к подножью,

потом с трудом карабкаться наверх.

тюремщик мой, в мою судьбу влюблённый,

во имя трансцендентного меня

вываривает недругов в бульон и

развешивает трупы на ремнях.

туман и фатум, в пенной амальгаме

взбивая до небес могильный прах,

сначала испражняются богами,

а после упражняются в богах.

неуязвим для касания: гроб

лопнул, суглинок вбирает сироп,

ветви набухли как вены, листва

в чёрной парше моего торжества.

неуязвим для внимания: глаз

выпал, глазницу расслабил соблазн,

тени набухли как ветви, гало

вдруг озарило слепое дупло.

неуязвим для мышления: страх –

горького гнева солёный субстрат,

вены набухли как тени, террор

герметизирован в полистирол.

прошлое давится будущим: морг

полон, на полках халтурный итог.

синие пятна на общей ступне,

нота протеста повисла в струне

рясы цвета хаки и гробы из тетрапака,

золотые язвы нового епископата,

колотыми ранами подписанные заповеди,

солнце поднимается из кратера на западе,

эго рыхлая меморабилия

плавится, как гербовая лилия.

выязвляя тайны певчей ткани,

бритвы влипли намертво в гортани:

ревностно твое неразличение, –

из отверстий сипло дышит вящее, –

беззаконно прежнее священное,

все твои грехи ненастоящие

давление,

глаза сошли с орбит и

вывалены, как яйца

уведомление:

вы будете убиты,

можете не сдаваться

все перемены,

сломанные суставы,

спаяны аномально

и полумеры

иссякли, и вы устали:

это нормально

укоризненно ощерив

боль пустую из-под век,

изнутри налип на череп

повсеместный человек

измельчая взглядом скверну

в постижимый фейерверк,

всё отверг, а что отвергнуть

не сумел, то опроверг.

трансляция

чревовещателей

в животы;

смеяться ли,

выть о пощаде,

сомкнуть щиты –

да ладно вам,

ночь неожиданна

и нежна,

и ладаном

приторно выдохнет

вышина

вы умрёте, но мученье

вам не следует зазря:

в зазеркалье горячее

и уступчивей заря,

дух свой с небом соизмерьте,

испустив грехов примат,

ну а мы, купаясь в смерти,

адом выменяем ад.

мыслью во гробах

вы уже

исповедались

даже у раба

есть честь

это ненависть

спицу жизни тонкую

итог

гнёт дугою:

будто у ребёнка

между ног –

сплошь другое

невоздельными стихами

между выпученных глаз

из пробоины стекает

человеческий таймлапс

пальцем лезу в дырку жадно

соскрести святую связь:

что была – истлела жалко,

что осталась — пролилась.

дни назначены на завтра,

жмутся сослепу впотьмах:

очереди к психиатрам,

бойни в кукольных домах,

хит-парады интерлюдий,

добровольный тихий труд

и, скисающий от сути,

в одноразовой посуде

многоразовый фастфуд.

рты сцепились по-собачьи,

расхристали языки

в теле телепередачи,

на кривом конце строки,

в душной темноте сарая,

под железным сводом рая,

в затяжном прыжке с моста,

поцелуем собирая

пули из чужого рта.

кто-то тщится из-под кожи

в день господних похорон

возложить венец отхожий

на небесный поролон.

что там, под угрюмым видом?

сердца липкий узелок

рассосался, как зиплок;

грузный измождённый выдох

недовыскоблил зевок.

истрепались и обвисли

брюзглые мехи ланит;

пряжа мозга горстку мыслей

по-кишечному теснит.

мысли жмутся, мыслям тесно,

как морщинам на мошне,

как мужчинам по весне,

в их мышиной соболезно-

соблазнительной возне.

из минувшего волокон

н́акрест нарастает плоть,

чтобы в будущем по локоть

настоящее полоть.

что за муку волооко

прячет родовым пороком

тёплый розовый урод?

это смерти чёрный рокот

охолащивает рот.

канарейной акварелью

давит брызги из мощей

обоссать стульчак творенья

человек для всех вещей.

вялый хер лениво плещет,

топит брючины в моче:

я влеку его за плечи,

наглухо зачеловечен,

не замечен ни за чем.

от груди ползёт по роже

чирьев гнойная гряда,

трупный макияж творожит

гноем веки в три ряда,

отрубями кожных кружев

щедро опушил угри,

вяжет губы в пузыри

удовольствием наружу

с удовольствием внутри.

притаясь на верхней полке,

провести проводника,

прозвенеть на перепонке

в липкой хватке паука,

под паучью повилику

колыбельно омирать

поколику-поелику:

так роняет клён улику

в нафталинную тетрадь.

вьюгой скуку заклиная,

как пустой дорожный знак

ночь стоит, почти земная.

смотрит сны озимый злак,

поле застлано куржаво,

зверзый грунт сковал по грудь

труп, от инея шершавый,

и в руке в его державой

что-нибудь.

– моя тёплая газовая выпуклость,

хакерский коктейль,

прогорклый, воспалённый, я сожгу глубокие сосочки

прыщи…

сосут лжицу багровым вниманием

писк беспорядка

ты её пурпуришь, губы,

копать бородавки

прошлый ожог испорчен посеянным

пустырём более плотский сын,

грызёт моё дыхание существу.

лижи меня, будь сахаром, задыхается

прыщи…

окостив раскатом грома

ночь, подняв её на щит,

наливается внутрома,

пухнет и мертвоточит.

хрустом метамфетамфета

гриональ насквозь пропета,

гнерглась сгурпуром, вкололась

в пуженую жироволость:

септь инойную теснит

поражервь эпитафид.

– пик не зацикливает сахарные складки,

тусклый, разрывается только от коктейля, кровоточит,

нагноение пробежек, взбитая рвота факела

были гниющими удушьями,

грызть мою воду,

ожог и мучить…

…гной, сахар — это детское охлаждение, и

я остаюсь добротой,

такой мокрый от опиума…

блестящая, аспидная, питьевая,

к телам приникает река:

куда ты просунешь ремни, надевая

протез языка?

чью мысль ты выпотрошишь и разграбишь,

чьих слов окосматится вдрызг бахрома?

каков на вкус интеллигибельный мякиш

чужого ума?

мухи – сукровица кенопсии,

ночь проклятия околосили,

взбитый крыльями язык клубится,

изо рта шагнул самоубийца,

мухи – звон из трупа фортепьяно,

необеззараженная рана

вымокла, и плачет лунный обод –

цокот, злость, апатия и опыт

бурое, хлюпкое, как ножевое,

отверстие объезжает протез,

искусство испытывают на животных,

упреждая протест

свидетельской ценности сладкое сусло

из костного мозга ласкает уста,

и только язык один после укуса

остаётся вне рта

мухи – мумиё передовицы

с установкой всем передавиться,

даже звери лезут нахуй в петли,

искусство в чашках петри,

предметы обихода в пепле,

датчики движения в уретре

– там могут быть

мухи – метки для прорывов бездны,

мотивы объяснимо неизвестны,

припали к кожным солончакам,

из горла выжимают собачий кайф,

створки век скрывают жемчуга,

в каждом зрачке – чека,

дёргаешь, а там

мухи – буквы тем, кто слов не помнят,

в коммуналках из китайских комнат,

новый способ мыслить о высоком –

опыт, злость, апатия и цокот,

мухи – тьмы заветренные градины

в головах, приставленных к награде, я

видел, сколько было их украдено,

я узнал твой пересмех по радио,

из колонок пузырится вящее:

все твои мухи ненастоящие

буром нисходящая спираль

вздохи собирает. клеть груди

глухо содрогается, как сталь

кандалов. ошибка посреди

правил: допусти, что это он

вздохи собирает. клеть груди –

для того, кто, не заворожён

яростью, глухонемой разрыв

правил: допусти, что это он

позвоночника сжимает гриф.

лопаются пузыри стекла

яростью глухонемой. разрыв

требуху, речь пенится от зла

в животе, как хохотом в жерле

лопаются пузыри, стекла

изо рта — и дух, отяжелев,

глухо содрогается, как сталь

в животе, как хохотом в жерле

буром нисходящая спираль.

бёдра чёрного асбеста

распластала пустота,

жмутся к тёплым створкам бездны

инженеры душ скота,

вожделеют в нищей неге

смазку альфы и омеги,

выделения познаний,

брызги звёздного ума,

чтобы пить пределы вещи,

видеть путь на карте трещин

и в космические ткани

сплюнуть горький жмых псалма.

те, кто сыт от жира бездны,

насосав её плеву,

одинаково полезны

и в постели, и в хлеву.

поэтическую мякоть

сытно жрать и сладко трахать,

петь осанну побеждённым,

не кривя притом душой.

как они недоуменно

бьются в пульпу о колено!

как ревут – мужи и жёны, –

сотрясаясь под вожжой!

содержимое фигуры –

дух в оковах рубежа:

ободрать поэчью шкуру

можно вовсе без ножа.

нет изысканнее песни,

чем из-под кайенской смеси:

пляшет чучелко без кожи,

топчет ножкой наугад:

там, где спит тысячелетний

сад под нимбом из планет,

в тишине живёт последний

человеческий поэт,

на цепи в хрустальном гроте

по кадык в хрустальной рвоте

от хрустальных ласк лоснится

плоти ношеной колосс:

под хрустальным капюшоном

губы спаяны бесшовно,

и зашитых век ресницы

паклей спутались от слёз.

герметичную могилу

утомленного ума

под завязку наводнила

поэтическая тьма,

изнутри зарубцевала

существо плероцефала,

рассосала дух невольный,

эго в пыль перемолов.

если б даже князь небесный

вдруг испил из этой бездны –

рухнул замертво бы, полный

чёрной отповедью слов.

только проклятое сердце

не ушло людских сетей –

с каждым словом псалмопевца

гибнут тысячи людей.

я стесал его из камня

даровать ему взысканье:

лёгких ход возобновится,

рёвом выворотит рот,

дрожат ресницы мокрые гаррот,

девицы на асфальте чертят дерево сфирот,

инструкция к ножу на

скрижалях, ножом дежурно

выжимают из соплодий человеческий сироп.

светло, как днём, от кесарева вкрадчивым огнём,

стальные пальцы щупают проворно суповой набор –

тавро для гекатомбы,

отмороженный апломб и

кол на голове. земля коагулирует кагор.

поэзия – обмылок фентанилового сна:

навзрыд въязви в затылок, пока не пришла волна.

пящим двигателем вида

цесс измучило ликвидо.

беспорязвы окощений

в трупкой мястве отношений;

прожорлясь, горливый сон

промежносит под лицом,

сыроспад вбирает тускло

и священье, и суккуство.

– пусть я гнию, оскверняю сырость, и от

близких взглядов тучи бледнеют, рваные плевки плоти:

чернеет труп, и ты на груди – имя моё – в язве,

и показано было чёрным…

теперь дряхлый сон бежит,

пузырящийся ребёнок,

неподвижный, стою в упадке

струпья, пусть приступ…

присточающе вспотела

блесень с самого утра,

переполнена скотека,

выпкая эвисцера

оплесталась под салоту,

половаво порчит ноту:

подношаясь, пязный свист

занялся вполоборота,

и, на грузья кост намотан,

хрустко спит нечистургист.

– заставить себя бежать,

удерживает плачущую чёрную точку на моём

пути болезненная голова, кость пастыря. теперь разложился

прошлым, это обычное дело о белых концах пустоты, и я

буду малиновым, не буду мучить прогорклый трах кровью,

сжатый,

больной пронзил, гной…

путь похоти, молотый

корм…

недоность гнильёт средвесь,

тучит язжущих приходиц –

некомпетенсивна спесь,

раклый верглится нутрозис.

что им залежи пустита,

что разброский изъязит?

сангвинцово, осуглито

их истанье, и разит

ночь затвением забытым.

пустопорожнего сморщилась курага,

лузга опустошенных слов тает справа налево:

я впервые ни на грош не сомневаюсь в образе врага,

и ягоды глазные слипаются в гроздья гнева.

он плюётся кровью из щелей сливных и половых,

приборы и посуду выголубит наскользь жировоском,

он влюблён в стихи внутри моей набрякшей головы,

ему стихописание вроде животноводства.

набитые словами мешковатые уродцы

во рту исчезают с костями, не оставляя могил,

бывает, прожевать наудачу не удаётся –

он дырки меж словами мнёт вниманием тугим,

и буквы лопаются, стоит их настойчиво разжать,

чтобы мысли без остатка ссочила густая пена:

он говорит с позиции бога, с позиции ножа,

и страсть его, подобно ножу, всепроникновенна.

он правит ртами с неосмотрительностью туриста:

ревнителями нравов и саврасками совриска,

своими и чужими – все сосут одну ириску,

одну на всех режимную предсмертную записку,

одну в каляной складке промежность теодицеи,

одну верзуху всмятку с гладким почечуем цели,

одно созвездие сосцов исторгнуто твердью гнилой,

одно пасхальное лицо крипторха с воткнутой иглой,

во рту его слова – послед кишечного балласта,

наивные, как шок иного общего коллапса,

глубокие, как распродажный артишок пролапса,

и ёмкие, как кашель – не души его, пролайся,

неровен час, из лимбики взойдёт псалом о ящере,

и вспомнишь вдруг, что

человек, поддавшийся инстинктам,

мнителен, назойлив и ревнив,

воет что есть сил, в охляблый сфинктер

яблоко глазное уронив.

там, во тьме, меж друзами фекалий

ересь, вздор, свидетельства измен,

мировая ложь; её веками

холили, к ней в муках привыкали,

берегли от ненасытных вен.

дослепа взлетая над простатой,

вне оправы жилковат и наг,

глаз восходит по замысловатой

зондом, и смущённый соглядатай

горьким утомлением обмяк,

постигая первородный мак:

он властвует над яблоком глазным

       трусливыми, как смерть,

       глазами размером с мир

       и так поёт, как на земле не велено,

и сумерки из окон выдвигают

       любви гнилой маяк

       и понимают спя

       мир, рассыпанный на вещи,

       наедине с людьми

       и воду превращают в дым…

и облик летуна в тоскливом зреньи,

и жизнь видением чужим.

память внутримышечная рвётся,

эмболией ширится инсайт:

хюбрис твой – азарт танатоходца

размозжиться страхом об асфальт,

слов тебе фарфоровая россыпь,

чтобы, бросив горсть на аналой,

сальные слюнявые неврозы

черепком карябать под полой.

дух, влюблённый в вышнюю таможню,

досуха сорбирует кишка

из зрачка. в конце тоннеля ложный

свет – обман игольного ушка, –

в грудь ударит лестничная шахта,

воздухом расколота держава,

воплем на ступени чудеса

проливаются – так ночь визжала,

подбирая задом очеса.